↑ Вернуться > Плонин Петр Федорович

Распечатать Страница

Книга первая. От Иваново-Вознесенска до острова Сахалин. Окончание

Книга первая. От Иваново-Вознесенска до острова Сахалин. Окончание
1 vote, 5.00 avg. rating (99% score)

Книга первая. От Иваново-Вознесенска до острова Сахалин. Окончание.

Было все! И радость достижения цели, и горечь расставания с четвероногим другом Байкалом, и нашими лошадками Лангустой и Амуром, и нашими новыми друзьями – сахалинцами. И были новые стихи…

Сахалинские мотивы.

Соленые губы, соленое тело,

а неба полоска уже посветлела.

Ночное купанье горячих коней,

Охотское море, сиянье теней.

К болоту тропинка, глоточек воды.

Осенняя льдинка и запах беды.

Нечистая сила, ночной светлячок,

ворчание серы, тепла пятачок.

Шоферское братство, житейская глушь –

России богатство, смотри, не разрушь!

И крупные звезды, и близость луны…

лимонника гроздья, волшебные сны…

соленые губы, уздечка в руках

и скрип парусины в ночных облаках…

июнь 1993 год.

 

Упругость уздечки, дыханье коня

и груди, что свечки на краешке дня.

На краешке ночи прохлада волны,

зеленые очи и чувство вины.

И чувство тревоги, и топот, и всплеск,

и шелест дороги, и пламени треск.

И чувство восторга, что пропасть во ржи…

А где-то есть Волга! – поводья держи!

И мокрая грива, слияние тел,

морская стихия, земной беспредел!

И пристани твердость – мужская ладонь!

Растерянность, гордость… и снова – огонь!

Святая примета: грустя, не тоскуй,

на краешке света, волны поцелуй.

У берега тени и камни босые,

паду на колени пред милой Россией!

Июнь 1993год.

 

Над гладью залива – соляровый дым.

Меж сопок распадки и чаши долин.

В нетронутых чащах сиянье калин

и речек, сквозящих жгутами стремнин.

Клоповка, лимонник и гроздья рябин.

Хрусталь водопадов, стихия путин.

Великой России двоюродный сын.

Закатного солнца кровавый камин.

Тайги ностальгия, дождей твоих сплин.

Волны твоей зелень, хмелей старых вин.

Я слез не скрываю, тобою раним.

Ты проклят порою, порою любим.

Российских околиц я твой Пилигрим.

Отцветшей сакурой над морем парим.

Спасибо за муки твоих Палестин – Сахалин!

 

Последний вечер, здесь на Сахалине!

Легла на плечи тяжесть рюкзака,

чахотный ветер рыщет по долине,

обрывки туч – страницы дневника!

Как молнии распахнуты распадки,

синеют сопки к морю притулясь…

в последний раз накормлены лошадки,

с мозолистых ладоней смыта грязь!

Последняя консервная обитель:

горбушка хлеба, сахара кусок…

напластованье фактов и событий,

гусиным пухом серебрит висок!

А позади, пестреют полушалки,

гречиховых и овсяных полей,

уздечки, вожжи, недоуздки, чалки…

и по-особому сияет Водолей.

А впереди все та же Мать – Россия:

в разрывах туч, в кипенье облаков…

ивановские улицы родные,

горячие объятья земляков!

 

Из письма Антона Павловича Чехова к маме Е. Я. Чеховой от 6 октября 1890, пост Корсаковский.

«Я соскучился, и Сахалин мне надоел. Ведь вот уж три месяца, как я не вижу никого, кроме каторжных или тех, которые умеют говорить только о каторге, плетях и каторжных. Унылая жизнь. Хочется поскорее в Японию, а оттуда в Индию».

 

Из письма Антона Павловича Чехова к И. Л. Леонтьеву-Щеглову от 10 декабря 1890, Москва.

«Описывать свое путешествие и пребывание на Сахалине не стану, ибо описание, даже кратчайшее, вышло бы в письме бесконечно длинным. Скажу только, что я доволен по самое горло, сыт и очарован до такой степени, что ничего больше не хочу и не обиделся бы, если бы трахнул меня паралич или унесла на тот свет дизентерия. Могу сказать: пожил! Будет с меня…». «Путешествие, особенно через Сибирь, похоже на тяжелую, затяжную болезнь; тяжко ехать, ехать и ехать, но зато как легки и воздушны воспоминания обо всем пережитом!»

 

Из письма Антона Павловича Чехова к Н. А. Лейкину от 10 декабря 1890, Москва.

«Почта в Сибири аспидская. Привез я с собою материала для разговоров видимо-невидимо, так что льщу себя надеждою, могу быть интересным собеседником в продолжение целого месяца. Я проехал на лошадях всю Сибирь, плыл 11 дней по Амуру, плавал по Татарскому проливу, видел китов, прожил на Сахалине 3 месяца и 3 дня, сделал перепись всему сахалинскому населению, чего ради исходил все тюрьмы, дома и избы, обедал у Ландсберга, пил чай с Бородавкиным и проч. и проч.; затем на обратном пути, минуя холерную Японию, я заезжал в Гонг-Конг, Сингапур, Коломбо на Цейлоне, Порт-Саид и проч. и проч.».

Не отпускает меня от себя остров Сахалин. С удовольствием привожу выписки из путевых записок Антона Павловича Чехова «Остров Сахалин». Вот о чем думал и о чем писал знаменитый русский писатель, находясь на борту  парохода «Байкал» на подходе к Татарскому проливу:

«По Амуру и в Приморской области интеллигенция при небольшом вообще населении составляет немалый процент, и ее здесь относительно больше, чем в любой русской губернии. На Амуре есть город, где одних лишь генералов, военных и штатских насчитывают 16. Теперь их там, быть может, еще больше.

День (8 июля) был тихий и ясный. На палубе жарко, в каютах душно; в воде +18 град. Такую погоду хоть Черному морю впору. На правом берегу горел лес; сплошная зеленая масса выбрасывала из себя багровое пламя; клубы дыма слились в длинную, черную, неподвижную полосу, которая висит над лесом… Пожар громадный, но кругом тишина и спокойствие, никому нет дела до того, что гибнут леса. Очевидно, зеленое богатство принадлежит здесь одному только Богу».

Во второй главе своих записок Антон Павлович приводит краткую географию острова.

«Сахалин лежит в Охотском море, загораживая собою от океана почти тысячу верст восточного берега Сибири и вход в устье Амура. Он имеет форму , удлиненную с севера на юг, и фигурою, по мнению одного из авторов, напоминает стерлядь. Географическое положение его определяется так: от 45град. 54 минуты до 54 градусов 53 минут с. ш. и от 141 град. 40 минут до 144 градусов 53 минут в. д. Северная часть Сахалина, через которую проходит линия вечно промерзлой почвы, по своему положению соответствует Рязанской губернии, а южная – Крыму. Длина острова 900 верст; наибольшая его ширина равняется 125, и наименьшая 25 верстам. Он вдвое больше Греции и в полтора раза больше Дании».

В этой же главе Антон Павлович делится своими впечатлениями от первых встреч с населением Сахалина.

«…Каторжный в халате с бубновым тузом ходит из двора во двор и продает ягоду голубику. Когда идешь по улице, сидящие встают и все встречные снимают шапки.

Каторжные и поселенцы, за немногими исключениями, ходят по улицам свободно, без кандалов и без конвоя, и встречаются на каждом шагу толпами и в одиночку. Они во дворе и в доме, потому что они кучера, сторожа, повара, кухарки и няньки. Такая близость в первое время с непривычки смущает и приводит в недоумение. Идешь мимо какой-нибудь постройки, тут каторжные с топорами, пилами и молотками. А ну, думаешь, размахнется и трахнет! Или придешь к знакомому и, не заставши дома, сядешь писать ему записку, а сзади в это время стоит и ждет его слуга – каторжный с ножом, которым он только что чистил в кухне картофель. Или, бывало, рано утром, часа в четыре, просыпаешься от какого-то шороха, смотришь – к постели на цыпочках, чуть дыша, крадется каторжный. Что такое? Зачем? «Сапожки почистить, ваше высокоблагородие». Скоро и пригляделся и привык. Привыкают все, даже женщины и дети. Здешние дамы бывают совершенно покойны, когда отпускают своих детей гулять с няньками бессрочно каторжными».

«Никто не лишен надежды сделаться полноправным; пожизненности наказания нет. Бессрочная каторга ограничивается 20-ю годами. Каторжные работы не тягостны. Труд подневольный не дает работнику личной пользы – в этом его тягость, а не в напряжении физическом. Цепей нет, часовых нет, бритых голов нет».

«Дни стояли хорошие, с ясным небом и с прозрачным воздухом, похожие на наши осенние дни. Вечера были превосходные; припоминается мне пылающий запад, темно-синее море и совершенно белая луна, выходящая из-за гор. В такие вечера я любил кататься по долине между постом и деревней Ново-Михайловкой; дорога здесь гладкая, ровная, рядом с ней рельсовый путь для вагонеток, телеграф. Чем дальше от Александровска, тем долина становится уже, потемки густеют, гигантские лопухи начинают казаться тропическими растениями; со всех сторон надвигаются темные горы. Вон вдали огни, где жгут уголь, вон огонь от пожара. Восходит луна. Вдруг фантастическая картина: мне навстречу по рельсам, подпираясь шестом, катит на небольшой платформе каторжный в белом. Становится жутко.

–          Не пора ли назад? – спрашиваю кучера.

  Кучер-каторжный поворачивает лошадей, потом оглядывается на горы и огни и говорит:

–          Скучно здесь, ваше высокоблагородие. У нас в России лучше».

А вот как описывает Чехов жилье каторжников.

«Я ходил из избы в избу один; иногда сопровождал меня какой-нибудь каторжный или поселенец, бравший на себя от скуки роль проводника».

«…Я входил в избу. На Сахалине попадаются избы всякого рода, смотря по тому, кто строил – сибиряк, хохол или чухонец, но чаще всего – это небольшой сруб, аршин в шесть, двух- или трехоконный, без всяких наружных украшений, крытый соломой, корьем и редко тесом. Двора обыкновенно нет. Возле ни одного деревца. Сараишко или банька на сибирский манер встречаются редко. Если есть собаки, то вялые, не злые, которые, как я говорил уже, лают на одних только гиляков, вероятно, потому, что те носят обувь из собачьей шкуры. И почему-то эти смирные, безобидные собаки на привязи. Если есть свинья, то с колодкой на шее. Петух тоже привязан за ногу.

–          Зачем это у тебя собака и петух привязаны? – спрашиваю хозяина.

–          У нас на Сахалине все на цепи, – острит он в ответ, – Земля уж такая.

В избе одна комната, с русской печкой. Полы деревянные. Стол, два-три табурета, скамья, кровать с постелью или же постлано прямо на полу. Или так, что нет никакой мебели и только среди комнаты лежит на полу перина, и видно, что на ней только что спали; на окне чашка с объедками. По обстановке это не изба, не комната, а скорее камера для одиночного заключения. Где есть женщины и дети, там, как бы ни было, похоже на хозяйство и на крестьянство, но все же и там чувствуется отсутствие чего-то важного; нет деда и бабки, нет старых образов и дедовской мебели, стало быть, хозяйству недостает прошлого, традиций. Нет красного угла, или он очень беден и тускл, без лампады и без украшений, – нет обычаев; обстановка носит случайный характер; и похоже, как будто семья живет не у себя дома, а на квартире, или будто она только что приехала и еще не успела освоиться; нет кошки, по зимним вечерам  не бывает слышно сверчка… а главное, нет родины».

«…Голодать и вообще терпеть какие-либо лишения во время моих разъездов по Сахалину мне не приходилось. Я читал, будто агроном Мицуль, исследуя остров, терпел сильную нужду и даже вынужден был съесть свою собаку. Но с тех пор обстоятельства значительно изменились. Теперешний агроном ездит по отличным дорогам; даже в самых бедных селениях есть надзирательские, или так называемые станки, где всегда можно найти теплое помещение, самовар и постель. Исследователи, когда отправляются в глубь острова, в тайгу, то берут с собой американские консервы, красное вино, тарелки, вилки, подушки…».

«В следующих главах я буду описывать посты и селения и попутно знакомить читателя с каторжными работами и тюрьмами, поскольку я сам успел познакомиться с ними в короткое время. На Сахалине каторжные работы разнообразны в высшей степени; они не специализировались на золоте или угле, а обнимают весь обиход сахалинской жизни и разбросаны по всем населенным местам острова. Корчевка леса, постройки, осушка болот, рыбные ловли, сенокос, нагрузка пароходов –  все это виды каторжных работ, которые по необходимости до такой степени слились с жизнью колонии, что выделить их и говорить о них как о чем-то самостоятельно существующем на острове можно разве только при известном рутинном взгляде на дело, который на каторге ищет прежде всего рудников и заводских работ».

В главе 8 есть такие строки о природе Сахалина:

«Если художнику-пейзажисту случится быть на Сахалине, то рекомендую его вниманию Арковскую долину. Это место, помимо красоты положения, чрезвычайно богато красками, так что трудно обойтись без устаревшего сравнения с пестрым ковром или калейдоскопом. Вот густая сочная зелень с великанами-лопухами, блестящими от только что бывшего дождя, рядом с ней не площадке не больше, как сажени в три, зеленеет рожь, потом грядка с картофелем, два недоросля подсолнуха с поникшими головами, затем клинышком входит густо-зеленый конопляник, там и сям гордо возвышаются растения из семейства зонтичных, похожие на канделябры, и вся эта пестрота усыпана розовыми, ярко-красными и пунцовыми пятнышками мака. По дороге встречаются бабы, которые укрылись от дождя большими листьями лопуха, как косынками, и оттого похожи на зеленых жуков. А по сторонам горы – хотя и не Кавказские, но все-таки горы».

Пусть я не исходил Сахалин, как это сделал Чехов, потому как у нашей экспедиции были другие задачи. Но природа острова успела и на меня произвести яркое впечатление. По словам местных жителей погода Сахалина, словно настроение капризной красавицы, меняется в день по несколько раз.

А какие русские люди исследовали Сахалин! Настоящие герои! Об одном из таких исследователей напоминает Антон Павлович в 9 главе:

«Первым был на реке Тыми и описал ее лейт. Бошняк. В 1852 году, он был послан сюда Невельским, чтобы проверить сведения насчет залежей каменного угля, полученные от гиляков (местные жители острова), затем пересечь поперек остров и выйти на берег Охотского моря, где, как говорили, находится прекрасная гавань. Ему даны были нарта собак, дней на 35 сухарей, чаю да сахару, маленький ручной компас и вместе с крестом Невельского ободрение, что «если есть сухарь, чтоб утолить голод, и кружка воды напиться, то божией помощью дело делать еще возможно». Проехавшись по Тыми до восточного берега и обратно, он кое-как добрался до западного берега, весь ободранный, голодный, с нарывами на ногах. Собаки отказывались идти дальше, так как были голодны. В самую Пасху он притаился в уголке (гиляцкой) юрты решительно выбившись из сил. Сухарей не было, разговеться нечем, нога болела страшно. В исследованиях Бошняка самое интересное, конечно, личность самого исследователя, его молодость, – ему шел тогда 21-й год, – его беззаветная, геройская преданность делу. Тымь тогда была покрыта глубоким снегом, так как на дворе стоял март, но все же это путешествие дало ему в высшей степени интересный материал для записок».

Кстати, уж если мы приводим здесь Чеховское описание исследований реки Тыми, то логично будет заглянуть и на жизнь одного из поселений, основанных на этой реке, которое посетил Антон Павлович и описал в 9 главе:

«Следующее по тракту селение лежит на самой Тыми. Основано оно в 1890 г. И названо Дербинским в честь смотрителя тюрьмы Дербина…»

«Прошлое у селения Дербинского вообще не радостное. Одна часть равнины, на которой оно теперь стоит, узкая, была покрыта сплошным березовым и осиновым лесом, а на другой части, более просторной, но низменной и болотистой и, казалось бы, негодной для поселения, рос густой еловый и лиственничный лес. Едва покончили с рубкой леса и раскорчевкой под избы, тюрьму и казенные склады, потом с осушкой, как пришлось бороться с бедой, которой не предусмотрели колонизаторы: речушка Амга в весеннее половодье заливала все селение. Нужно было рыть для нее другое русло и давать ей новое направление. Теперь Дербинское занимает площадь больше чем в квадратную версту и имеет вид настоящей русской деревни. Въезжаешь в него по великолепному деревянному мосту; река веселая, с зелеными берегами, с ивами, улицы широкие, избы с тесовыми крышами и с дворами. Новые тюремные постройки, всякие склады и амбары и дом смотрителя тюрьмы стоят среди селения и напоминают не тюрьму, а господскую экономию. Смотритель все ходит от амбара к амбару и звенит ключами – точь-в-точь как помещик доброго времени, денно и нощно пекущийся о запасах. Жена его сидит около дома в палисаднике, величественная, как маркиза, и наблюдает за порядком. Ей видно, как перед самым домом из открытого парника глядят уже созревшие арбузы и около них почтительно, с выражением рабского усердия, ходит каторжный садовник Каратаев; ей видно, как с реки, где арестанты ловят рыбу, несут здоровую отборную кету, так называемую «серебрянку», которая идет не в тюрьму, а на балычки для начальства. Около палисадника прогуливаются барышни, одетые, как Ангельчики; на них шьет каторжная модистка, присланная за поджог. И кругом чувствуется тихая, приятная сытость и довольство; ступают мягко, по-кошачьи, и выражаются тоже мягко: рыбка, балычки, казенненькое довольствие….».

Думаю, что комментарии к этому тексту совершенно излишни. Одно лишь можно сказать, что все познается в сравнении. Каторга острова Сахалина, все «ужасы», которой описал в своих записках Антон Павлович, по сравнению с советскими тюрьмами 20-го века, оказывается настоящим курортом. Может быть поэтому так трудно было отыскать в библиотеках среди изданий А. П. Чехова именно тот том, в котором были напечатаны записки про Остров Сахалин. У нас есть возможность еще понять одну любопытную деталь: как обували и одевали арестантов. Об этом Антон Павлович говорит в 19 главе. «Одежды и обуви арестанты, по-видимому, получают достаточно. Каторжным, как мужчинам, так и женщинам, выдается по армяку и полушубку ежегодно, между тем солдат, который работает на Сахалине не меньше каторжного, получает мундир на три года, а шинель на два года; из обуви арестант изнашивает в год четыре пары чирков и две пары бродней, солдат же – одну пару голенищ и 2,5 подошв».

Как бы то ни было, наше путешествие звало нас в дорогу. Впереди по планам Кругосветной экспедиции были или Япония или Америка. Проблема лишь заключалась в том, что ни туда, ни сюда у нас не было денег. К тому же не было у нас и заграничных паспортов, без которых невозможно и думать о путешествии за границу. Паспорта заграничные выдаются по месту жительства. Таким образом нам необходимо было возвращаться в Иваново-Вознесенск для оформления этих паспортов, а возможно и виз в Америку или Японию.

Мы оставляли в Южно-Сахалинске практически все экспедиционное снаряжение, кибитку, двух лошадей и любимую собаку Байкала. С Байкалом труднее всего было расставаться. Деньги на перелет с острова Сахалин до Москвы выделило руководство коммерческого банка «САХСОЦБАНК». И дай Бог им здоровья. Иначе мы может быть до сегодняшнего дня оставались бы с Колей на Сахалине. Перелет не обошелся без потерь. Кто-то в Москве в аэропорту при перегрузки вещей вытащил из кармана моего рюкзака фотоаппарат «Смена-8». Этот фотоаппарат был замечателен тем, что купил я его у себя на Родине, в городе Кадом, совсем недавно. Он обладал возможностью снимать на одной пленке 72 кадра. Неприхотливый. Не боится походных условий. Снимает в любую погоду.

Возвратившись в Иваново-Вознесенск мы с Колей еще некоторое время вместе бегали по всевозможным организациям, фабрикам, заводам, обивали пороги редакций газет, ходили на прием к городским и областным начальникам. Но дело ни шло. Денег на путешествие никто не давал. Тогда Коля перестал верить в успех дальнейшего продвижения экспедиции и под предлогом «буду писать книгу», отошел от экспедиционных хлопот. Я стал думать кого бы мне из друзей или знакомых пригласить для участия во втором этапе экспедиции. К этому времени я уже был убежден, что продолжать с Сахалина путешествие будет стоить намного дороже. А потому следует строить новую кибитку, искать новых лошадей и отправляться во Владивосток или на Сахалин уже через Европу и Северную Америку. Перебрал в мыслях всех моих друзей и знакомых и остановился на Николае Давидовском.

Познакомились мы с Николаем Давидовским при необычайных обстоятельствах. В семидесятые годы в Иваново-Вознесенске существовал туристский клуб «Поиск». Виктор Еремин – один из организаторов этого клуба тогда организовал поход по местам боев 111-ой Иваново-Познанской дивизии во время Великой Отечественной войны 1941-1945г.г. В одном таком походе, под руководством Александра Борисовича Зайцева, мне посчастливилось участвовать. Он проходил на стыке Новгородской и Тверской губерний и большей частью состоял из путешествия по рекам Сереже, Куньи и Ловати на катамаранах и каноэ.

Поход состоялся в майские праздники. Где-то с 29 апреля по 10 мая. В эти дни как раз первомайский праздник и День победы. Я впервые был на местах боев, где следы войны видны невооруженным взглядом. Полуразрушенные окопы и блиндажи с нашей стороны и бетонные сооружения, совершенно нетронутые временем, со стороны немецкой обороны. В тех местах, немцы устроили для наших солдат, такой же «котел», как мы для немцев, под Сталинградом. До сих пор в лесу там можно встретить не захороненных бойцов, «живые» бомбы и снаряды, а также мины и патроны, катушки колючей проволоки и прочее. Особенно много находок следов былой войны было в глинистых берегах реки Куньи и ее притоков Малого и Большого Тудера. На изгибах река подмывала берег, который буквально был начинен патронами и минами. Я пробовал из винтовочных патронов бросить порох на костер, он немедленно вспыхивал. Следовательно порох тоже был «живым». Не случайно в городе Холм, где заканчивалась водная часть нашего похода, по рассказам местных жителей ежегодно травмируются молодые люди, находя снаряды даже на огородах, копая грядки. В этом-то походе, на общем бивуаке, мы и познакомились с Николаем Давидовским, который шел в другой группе. Мне импонировали его искренность и серьезность. Тогда я еще не знал о его туристском опыте. Оказалось и с этой стороны Николай подходил для совершения серьезных путешествий. Николай работал на крупной фирме «Кумир», по производству маргарина и растительного масла в должности главного декларанта. Был, в одно время даже одним из заместителей генерального директора фирмы Лобаева Николая Владимировича.

Николай не сразу ответил на мое предложение, а обещал подумать и посоветоваться с супругой Верой Николаевной.

Наконец Николай согласился принять участие в экспедиции Конная кругосветка и даже пообещал привлечь своих друзей Евгения Леткова и Андрея Герасимова. Я был рад такому повороту событий и мы стали работать вместе.

Стоял сентябрь 1993 года и нам надо было торопиться, чтобы к весне подготовить новую кибитку и найти новых лошадей и снаряжение для продолжения экспедиции.

 

Назад на страницу Плонин Петр Федорович

Постоянная ссылка на это сообщение: http://gavposad-kraeved.ru/nashi-publikacii/plonin-petr-fedorovich/kniga-pervaya-ot-ivanovo-voznesenska-do-ostrova-saxalin-okonchanie/

1 комментарий

  1. Евгений Соболев

    Вот и все. Закончилась экспедиция на восток- да здравствует новая экспедиция на запад.

Оставить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.